Савва Мажуко Неизбежность Пасхи. Архимандрит Савва (Мажуко)Неизбежность Пасхи

Церковная публицистика – занятие скучное. Здесь всегда очень тесно. Не развернуться. Все наши журналы, газеты и сайты начинают ярко и порывисто, а потом принимаются дремать и «сдуваться». Журналисту нужны размах и свежесть темы, а в мире Православия все предзадано и предписано. Нет, не зорким цензором, а просто – церковным календарем. И мы кружим в этом календаре, словно лошадка на арене, – каждый раз одни и те же темы, лица, вопросы и допросы. Откройте любое церковное издание: проповедь на текущий праздник или евангельское чтение. Хороших авторов в этих жанрах немного, еще меньше сюжетов, на которые они пишут, ведь все из Писания, а это одна книга. Церковные новости вращаются тоже вокруг календаря: юбилеи, праздничные службы, концерты по случаю, конференции по поводу. Все предсказуемо в буквальном смысле – чаще всего опытному журналисту удается пред-сказать и даже пред-писать, что и как будет сказано и написано. Есть еще целый спектр «духовных» тем. Здесь чаще всего про борьбу – со страстьми, с детьми, мужьями, масонами. Вот видите, уже начинаю шутить. И в этом нет криминала. Шучу, но без раздражения. Церковная жизнь консервативна по самой своей природе, и календарная определенность и предельность – это хорошо и правильно. А то, что нам бывает тесно, на самом деле должно стимулировать автора к оттачиванию мастерства, к творческому усилию, чтобы даже через игольные калитки церковной предопределенности вводить и выводить чудесных зверей.

Как досадно, что для многих она сокрыта! Своим студентам я всегда рассказываю, на что обратить внимание в той или иной службе, какие тексты прочесть заранее, какого момента службы ждать с трепетом и восторгом. Ведь многие потрясающие церковные песнопения исполняются всего лишь раз в год, и как же жалко их упустить! Поэтому есть нужда в некоем «путеводителе по Великому посту».

И главное. Мне очень хотелось хоть как-нибудь облегчить участь «мучеников поста», людей, которых покалечил постный церковный опыт только потому, что они «подцепили» его в искаженном и неподлинном виде. Таких людей я видел немало, и сам был в их числе. Это жертвы недоразумения и злоупотребления, которое никак не отменяет употребления.

Поскольку я сам не люблю систематического изложения, – дремлю и зеваю, – то наиболее приемлемым жанром для «науки постной красоты» я избрал письмо. Великий пост 2017 года прошел для меня неожиданно бодро и бурно, поскольку ежедневно я усаживал себя за стол, чтобы написать очередное постное письмо, которое к утру уже появлялось в окошке сайта «Православие и мир». Мне казалось, что все это закончится очень скоро и дальше первой седмицы поста я не уйду, но оказалось, что письма необходимы не только читателям, но и мне самому. Постные письма стали для меня духовным упражнением, самоотчетом по итогам моего церковного служения. Цель этого служения – утешать людей и заражать их радостью, которую может подарить только Христос. Источник нашей радости – Пасха Христова – источник полноводный и неоскудевающий. Размышляя о Великом посте, я всегда смотрел на Пасху, потому что только в Пасхе – смысл Великого поста. Поэтому постные письма говорят не столько о посте, сколько о том, как в каждом богослужебном жесте великопостного богослужения разглядеть Пасху и заразиться ее радостью, утешением и красотой.

На пороге поста

Великий пост: в поисках смысла

В центре нашего церковного года – Пасха. Она стоит не просто неуловимо плавающей датой, но и внушительной смысловой конструкцией. Можно даже сказать так:

В начале была Пасха. И Пасха была с Богом. И Бог был Пасха. Все от Пасхи произошло, и без Пасхи ничего бы не было, что было.

Чем Церковь жива? Пасхой. От Пасхи, как круги по воде, расходятся во все стороны и наши богословские порывы, и церковные уставы, и богослужебные правила. Исходят от Пасхи, в Пасху возвращаясь, вновь замыкаясь и сходясь в этой светлой и радостной Тайне.

А что такое Пасха? На этот вопрос нельзя ответить раз и навсегда. Этот вопрос невозможно закрыть. Мы отвечаем на него каждый год. Ищем ответа очень долго, каждый для себя и все вместе. В этом вопросе и лежит смысл Великого поста. Великий пост – это долгое, семинедельное отвечание всей Церкви на вопрос: «Что такое Пасха?» Длящееся незавершенное действие. Незавершаемое, но увенчиваемое ответом: «Воистину воскресе!»

Великий пост – дело всей Церкви. Нельзя «поститься про себя». Великий пост – не мое личное дело, не личное дело патриарха или священника, это наше общее дело. Как это дело назвать одним словом? Богомыслие. Великий пост – событие богомыслия всех православных христиан без исключения. Никто из православных христиан не должен остаться вне поста, то есть вне работы созерцания Страстей и Пасхи. Об этом говорит и 69-е правило святых апостолов: «Аще кто епископ, или пресвитер, или диакон, или иподиакон, или чтец, или певец не постится во Святую Четыредесятницу пред Пасхою, или в среду, или в пяток кроме препятствия от немощи телесныя, да будет извержен. Аще же мирянин, да будет отлучен».

Не хочешь быть отлучен от общения церковного? Постись.

А если я просто не могу такое есть! Я просто не выдержу!

Вот ради таких вопросов и стоит искать последний смысл постного порядка. Воздержание от пищи – не цель поста и даже не его смысл. Пост не в пище.

Цель поста – богомыслие Страстей и Воскресения.

Воздержание от пищи – средство , не цель и даже не отличительная особенность поста, это некий метод, способствующий этому богомыслию, созерцанию смыслов. Таким образом, у поста есть два аспекта – центральный и подчиненный. Воздержание от пищи и другие ограничения носят служебный характер по отношению к главному делу поста – всецерковному богомыслию.

Что нам дает такая расстановка акцентов? Богомыслие – главное, воздержание от пищи – служебное, подчиненное, не абсолютное. Стратегии постного воздержания могут быть разными. Не для всякого человека отказ от рыбы или молока будет способствовать созерцательной работе. Кого-то эти аскетические опыты, наоборот, отвлекут от созерцания. Неразумный пост не должен стать препятствием к богомыслию, как и распущенность или беспечность в воздержании. Пост для человека, а не человек для поста.

Критерий постных ограничений: что я не позволил бы себе делать, если бы созерцал Страсти Христовы? Это простой вопрос. Он очень многое проясняет в наших церковных уставах, снимая целый ворох пустых вопросов. Из него надо исходить, когда пытаешься определить свою меру аскетического усилия. Хочешь определить свою меру поста, спроси себя еще раз: что я не позволил бы себе делать, если бы созерцал Страсти Христовы? Есть люди, которые не могут ругаться или врать, если в комнате есть иконы. В церкви мы инстинктивно, не сговариваясь, говорим шепотом. В храме нас укрощает священное пространство. Великим постом нас обуздывает священное время. Если в святые недели я предаюсь богомыслию, разве я могу вместе с этим развлекаться на пирушке или смотреть комедию? Все очень просто.

В семидесятые годы прошлого столетия на святую гору Афон приехал русский Патриарх Пимен, а с ним, как говорят православные, «сонм духовенства». Во время посещения русского монастыря за «сонмом» увязался один маленький старчик, который все вглядывался в лица сановитых митрополитов, будто что-то искал. Выбрав себе «жертву» посолиднее, старчик спросил в лоб:

– А ты монах, что ли, будешь?
– Да, отче, я имею монашеский постриг.
– А акафист Матери Божией наизусть знаешь?
– Нет.
– Так какой же ты монах?

Православные иноки всегда с какой-то неожиданной теплотой почитали Матерь Божию. Великий старец Серафим умер на коленочках перед иконой Пречистой. А я знал одного старенького епископа, который совсем недавно так же, молясь Царице Небесной, отошел к Богу.

Этот старенький владыка очень любил службу Похвалы Богородицы. Никогда не пропускал. Это красивейшее богослужение совершается на пятой неделе Великого поста в пятницу вечером. Цвет богородичных служб – цвет чистого ясного неба, лазоревый. На один постный день вдруг в церковную службу вторгается небесная лазурь Богородичной службы.

В нашем монастыре на этот праздник меняется не только цвет облачения, но и происходят существенные изменения в убранстве алтаря. Вместо традиционного семисвечника за Престолом ставится большая икона «Похвалы Богородицы» в голубом балдахине, а перед ней, на самом Престоле, выстраивается целая «армия» подсвечников с горящими свечами. Очень красиво! Очень торжественно! Всё ради Царицы Небесной!

Этот обычай завел в Троице-Сергиевой лавре тот самый Патриарх Пимен, когда был лаврским наместником. Еще до войны молодым иеромонахом он много путешествовал по стране. Однажды на праздник Похвалы он оказался в киевском Ионинском монастыре и увидел, как необычно убран алтарь в этот праздник. Отцу Пимену это пришлось по сердцу, и, став наместником лавры, он завел этот обычай и у себя в обители. А через лавру и к нам, в Гомель, перебралась традиция «свечей Похвалы».

Икона Похвалы – богословский гимн. Это довольно редкий образ. Но это настоящее богословие в красках, «конспект мариологии». Богословски подкованный человек может читать эту икону как богословский трактат. В центре – Матерь Божия в традиционных одеждах, но с необычным жестом: голова наклонена в сторону, и Богородица словно заслоняется от чего-то правой рукой. Это жест кроткого и смиренного смущения, чистой стыдливости, хотя все это не те слова, а лучше – смотрите сами.

Вокруг фигуры Богоматери – «облако свидетелей» – пророки, которые предсказывали Ее служение. Изображают их часто со свитками в руках, но есть более живые варианты, когда икона, образ до конца вытесняет из своего пространства «буквы», и у провидцев в руках «предметы» пророчества: Аввакум держит кусок горы, Осия – прозябший жезл, Гедеон – орошенное руно, у Давида – домик, Иезекииль ухватился за врата, Моисей обжигает себе руки горящим кустом, Иаков показывает на Чистую лестницей, у Исаии в руках невероятные клещи. Хорошее упражнение для студентов-богословов – разъяснить, что означает каждый предмет.

Над фигурой Пречистой – мальчик Христос, или, как говорят иконоведы, образ Спаса-Эммануила, «Отроча хотящее родитися». У ног Пречистой – единственный пророк без нимба – весь прогнулся, будто под непосильным бременем собственного пророчества – пророк Валаам. Он оставил, пожалуй, самое красивое и лиричное пророчество о рождении Христа, которое я знаю. Над Валаамом – «предмет» его пророчества – ярко горящая звезда. Не от ее ли яркого света прячется говоривший с ослицей?

Невероятная икона! Как невероятно и необычно само богослужение Похвалы. Мы привыкли к акафистам в наших храмах, однако строго по Уставу, лишь однажды в год предусматривается Типиконом служба с акафистом. Один акафист один раз в год – акафист Божией Матери на пятой неделе Великого поста. Этим подчеркивается исключительная важность этого самого древнего из акафистов.

В Триоди есть синаксарь, который рассказывает, что праздник Похвалы был установлен в честь троекратного избавления Константинополя от нашествия врагов. Современные исследователи ставят под сомнение связь этих событий с богослужением. Скорее всего, служба Похвалы – след праздника Благовещения, который довольно часто приходится на постные дни. А само пение акафиста, похоже, было введено по поводу победы императора Ираклия над персами, которая, как утверждают историки, пришлась на весенние дни конца Великого поста.

До сих пор ведутся споры: кто написал этот текст, по какому поводу, в честь какого события был установлен праздник Похвалы. Версий немало. Однако есть веские основания считать, что текст акафиста многослоен. Например, знаменитый кондак «Взбранной Воеводе», скорее всего, был написан отдельно от акафиста и другим автором, а все припевы икосов, начинающиеся словом «радуйся», появились намного позже самого акафиста. Некоторые исследователи убедительно доказывают, что наиболее древняя часть акафиста была посвящена не Благовещению, а Рождеству. Однако все это заботы ученых мужей и жен. Еще в древности наши предки почувствовали необыкновенную святость и подлинность этого текста, поэтому люди церковной культуры никогда не пропускают богослужение Похвалы.

Особенностью этой службы является то, что акафист поется не весь сразу, а разделяется на четыре части. Четыре раза выходит духовенство на середину храма и поет Божией Матери. Обычно акафист поют всем храмом, и это воистину всецерковная молитва, всецерковное созерцание!

Греки так любят это богослужение, что, говорят, вместо четырех выходов за одну службу решили эти четыре части акафиста распределить на четыре пятницы. Так почитают Царицу Небесную! Даже католики любят этот акафист. Покойный папа Иоанн Павел Второй объявил полную индульгенцию тем, кто полностью прочитает этот молитвенный текст. Индульгенция – дело серьезное, а чтение или пение акафиста – это трудно. Само слово «акафист» значит «не сидеть», «неседальное пение», молиться – только стоя.

Почему так трогает это богослужение, почему так восхищает эта икона? Откуда такая сердечная теплота у суровых подвижников к Царице Небесной и любовь к Ее акафисту?

Ответ прост. Каждый из нас жаждет чистоты. На иконе Царицы Небесной мы эту чистоту видим . Это именно то, что нас так трогает в образе Пречистой, в молитвах к Богородице – неизреченная чистота и святость.

Всегда есть соблазн «всего лишь». Временами приходит лукавая мысль: да ведь и нету никакой святости, вот и этот старец, как говорят, всего лишь авантюрист, а этот батюшка всего лишь пьяница, а церковь всего лишь социальный институт, а может, и просто финансовый. А религия всего лишь прибежище слабаков и неудачников, а грехи всего лишь игра гормонов и влияния среды. Нет греха. Нет святости. Это всего лишь иллюзии и невежество.

С этим можно спорить. И нужно спорить. Уж слишком мелкая аргументация, а мелкомыслие – вещь заразная и вредная. А можно и не спорить. Просто посмотреть на икону Царицы Небесной, открыться Ее чистоте и святости.

Одна моя приятельница, светская дама, успешная и сильная, как-то случайно зашла в храм. Просто заскочила на минутку. Раньше почему-то не приходилось. И вот она стоит и рыдает, и не может остановиться. И смущается, и старается успокоиться – не получается. Где успешность? Где сила? Может, это всего лишь истерика? А может, душа впервые задышала, раскрылась, почувствовав присутствие родного, настоящего. Скучала по святыне, задыхалась без чистоты.

Я неоднократно слышал, как простые люди говорят о Пречистой Деве: «Царицачка Небесная», «Матушка», «Родименькая», «Родненькая». Не может человек долго жить без святыни, без чистоты. Ищет ее, чистоту эту, ошибается, обманывается, выдумывает, а она рядом. Просто смотри на икону. Лечи свои раны ее светом, питай душу ее чистотой.

Взирай на невидимое.

Архимандрит Савва (Мажуко)

“Поститься – пепел.Говеть – пламя. Можно говеть, но не поститься. Можно поститься, но не говеть.” Архимандрит Савва (Мажуко), насельник гомельского Свято-Никольского мужского монастыря, рассказывать о невероятной красоте и смысле Великого поста.

Разговор о посте надо бы начинать с терминов, с "постной лексики". Здесь три самых известных корня: существительное "пост", глаголы "поститься", "говеть", прилагательные "постный" и "скоромный".

Сначала о приятном. "Скоромный" – последнее в списке. Наше слово, славянское, родственное к слову "корм". Скором – "жир, жирная пища, масло". От него кокетливое "оскоромиться", "скоромная пища", просто "скоромное". Уже не первый век проникает в светскую лексику церковная: "скоромный взгляд", то есть нескромный, животный, похотливый; "скоромная книжонка", "скоромные мечты". Кажется, ничего дурного в жирной пище нет, а без сливочного масла вообще тускнеют краски жизни. Но наши предки заимствовали эту кулинарную образность, чтобы подчеркнуть липкость греха, постыдных наклонностей, нужду в обуздании всего этого скоромного буйства.

Наше родное слово "пост", оказывается, вовсе и не родное. По одной из версий заимствовано из древневерхненемецкого fasto. Люди, "испорченные" английским языком, сразу припоминают fast или fasting, в значении "пост", "поститься". В слегка изменённом виде это слово с тем же значением есть и в других германских языках. Особо продвинутые даже вспомнят обнадёживающее to break fast – "разговеться". А вот глагол "говеть" исконно славянский – проявлять уважение, воздавать честь. Этот корень мы слышим в глаголе "благоговеть", то есть относиться с глубочайшим почтением. Хочется помянуть ещё и забытое прилагательное "говейный". Было такое выражение "говейный отрок" – так называли юношу до вступления в брак, и значило это – чистый, нетронутый, незапятнанный.

Скажете "поститься" и "говеть" – синонимы? Не совсем. Если глагол "поститься" ставит акцент на воздержании от пищи, то слово "говеть" выдаёт некий внутренний трепет, эмоциональную взволнованность святыней, чувство глубокого уважения.

Поститься – это снаружи, внешнее действие, некоторая форма, ритуальность, поза.

Говеть – это глубоко внутри, очень лично, предельно волнительно.

Говеть – горящий взгляд, готовность к действию, живая сосредоточенность, решительная бодрость – "отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы".

Поститься – пепел. Говеть – пламя.

Можно говеть, но не поститься.

Можно поститься, но не говеть.

Воздержание от пищи ещё не свидетель того внутреннего горения и чистой взволнованности, которая и является стержнем религиозного чувства. Но этот внутренний "страх и трепет" не может долго оставаться без воплощения в поступке или ритуале. Он просится обнаружиться. Чем сильнее чувство, тем большей оно требует означенности. Ему неодолимо хочется разродиться в действие и знак, обозначить себя. Как влюблённого юношу тянет к подвигу и невероятным поступкам, так и человека, по-настоящему взволнованного Истиной, влечёт к чрезвычайному проявлению этого чувства. Из этой внутренней взволнованности и родились все наши обряды, ритуалы и духовные практики.

В самом по себе воздержании от пищи нет ничего оригинального. Это некий культурный знак, универсальный, всечеловеческий, не являющийся принадлежностью или изобретением какой-то одной религии или народности. От пищи отказывались и индусские аскеты, и иудейские пророки, и сицилийские пифагорейцы, а сегодня ещё и политические деятели, и мнительные актрисы. Каждый вносит своё значение в эту универсальную форму.

Всем хорошо понятно, почему держал голодовку Махатма Ганди или зачем предаётся диете фотомодель. Зачем христиане воздерживаются от пищи в период Великого поста? Почистить организм? Не смейтесь, именно так часто толкуют наши посты светские люди. Слышал неоднократно. Самый простой ответ на вопрос "зачем верующие постятся", вы найдёте в Евангелии: "От избытка сердца говорят уста" (Лк 6:45). Избыток сердца требует подвига, поступка, знаковой оформленности. Избыток сердца естественно просится в нечто важное, но формально бесполезное. Христиане постятся не ради здоровья.

Пост – бесполезен, как бесполезны цветы. Но любящий может перевернуть весь город, потратить последние деньги, чтобы у его девушки был лучший в мире букет.

Говение – причина поста, то есть воздержания от пищи. Говение – горение, внутренний огонь веры, трепет благоговения. Чтобы поддержать жизнь этого огня, надо погасить все другие пожары, устранить все окрестные задымления. Этого трепета ищут в опыте поста. Внешние усилия, то есть постное воздержание, формальная, сухая дисциплина помогают это внутреннее горение усилить.

А если нет горения? Не смущайтесь. Всё есть. И именно простая постная дисциплина помогает этот заброшенный и едва теплящийся огонёк обнаружить и оживить.

С Триодью я познакомился, когда мне было шестнадцать. Она была несколько старше, что только шло на пользу нашим отношениям. Сначала я только слушал, и это было божественно, но чтобы увидеть ее своими глазами, мне пришлось пробраться на клирос, выдав себя за певчего, и с тех пор мы не расстаемся, потому что глупо и преступно отлучать себя от такой красоты.

Триодь – это книга. Церковная. Богослужебная. Свое исключительное внимание я всегда отдавал Триоди Постной, несколько пренебрегая ее сестрой, Триодью Цветной. Постная Триодь – книга, содержащая в себе песнопения Великого поста, от недели о мытаре и фарисее до Великой субботы.

Откуда читают Великий канон? Из Триоди.

Где берут певчие стихиры для постной службы? Из Триоди.

Однако клуб почитателей и читателей этой книги невелик. Дело в том, что богослужебные книги не читают, их используют в богослужении. Они, собственно, никогда и не воспринимаются как книги. Вы ведь не будете относиться серьезно к телефонному справочнику или таблицам Брадиса, это просто нужные и полезные издания , но книгами их не назовешь. И от этого мне немного грустно.

Сейчас на наших клиросах – одинаковый и привычный набор книг: Часослов, Минеи, Октоих, Псалтирь. Есть даже «страшная книга» Типикон и не менее жуткая «Богослужебные указания» (никогда не читайте на ночь!). У наших предшественников было не так. Книги были не функциональными, а жанровыми: стихиры были в стихирнике, кондаки в кондакаре, паримии в паримийнике, тропари и каноны в тропарионе. Однако со временем ради удобства стали появляться единые богослужебные своды. Так где-то в восьмом веке появились первые Триоди.

Появились – это надо произносить с оговоркой. Почти у каждого монастыря была своя Триодь, то есть из массы тропарей и канонов каждая обитель отбирала свои тексты. Их не просто выбирали, но создавались и свои собственные тексты. Из сложившихся традиций, конечно же, выделились самые сильные и удачные версии. Девятый век – время расцвета церковной гимнографии. Появляется корпус богослужебных текстов преподобных Феодора Студита и Иосифа Песнописца, и в основу современной Триоди легли две разные Триоди, написанные этими поэтами. В триодные сборники в разное время и в разных монастырях включались тексты и других авторов.

Самая древняя молитва Триоди известна нам по панихиде. Это икос «Сам Един еси бессмертный», написанный еще в пятом веке неким Анастасием, который и подумать не мог, что его произведение будут использовать в заупокойных целях в неизвестной северной стране. Кондак «Душе моя» был написан прп. Романом Сладкопевцем для Страстной седмицы по поводу предательства Иуды, но оказался накрепко связанным с Великим покаянным каноном прп. Андрея Критского, тексты которого тоже вошли в Триодь без ведома автора.

Были и другие поэты, удивительные и трогательные. Но у меня как читателя есть свои любимые произведения. Они написаны женщиной, и это тоже один из невероятных моментов биографии Триоди. Инокиня Кассия жила в девятом веке. Была знакома с прп. Феодором Студитом, состояла с ним в переписке, основала монастырь. Ей принадлежат самые трогательные, на мой взгляд, песнопения Триоди, и это, прежде всего, стихира Великой среды «Господи, яже во многи грехи впадшая жена». Она же участвовала в написании канона Великой субботы «Волною морскою». А вот стихира, которую вы найдете в самом начале Триоди, в неделю о мытаре и фарисее:

«Вседержителю Господи!
Вем колико могут слезы:
Езекию бо от врат смертных возведоша,
грешную от многолетных согрешений избавиша,
мытаря же паче фарисея оправдаша!
И молюся: с ними причтав, помилуй мя».

Это тоже творение инокини Кассии. Она писала не только текст, но и музыку к своим стихирам.

Только немного грустно оттого, что придут новые «Студиты» и «инокини Кассии», которые напишут что-то такое прекрасное и невероятное, что их потомки освежат свои души чистой музыкой их поэзии, а мы этого не увидим.

Святой Василий Великий никогда не слышал канона Андрея Критского.

Святитель Николай ни разу не совершал выноса Плащаницы в Великую пятницу.

В церкви, где служил святой Спиридон, никогда не пели кондак «Душе моя».

Может быть, мы мало видели, и жизнь наша не так благочестива, но живем мы в хорошее время и у нас есть то, чего были лишены наши святые предки.

Триодь – источник радости и учебник молитвы.

Триодь – плод великопостного богомыслия и камертон, по которому мы проверяем подлинность нашего молитвенного опыта. Хорошо не только слушать Триодь в церкви, но и читать постом в тишине келлии или кабинета. И что-то подсказывает мне, что клуб читателей и почитателей Триоди год от года будет только увеличиваться.

«Мир стал комфортным. Мы ищем удобства и безопасности и легко позволяем себе предавать не только убеждения, но и друзей, детей, любимых. Всё можно извинить, каждого можно понять, простить и оправдать. И тонем мы в своем лукавом многословии». Архимандрит Савва (Мажуко) в очередном письме читателям «Правмира» рассказывает о выборе христианина.

Mohammed Abed/AFP

· Постное письмо № 20. Лишняя Пассия

· Постное письмо № 19. Предчувствие Пасхи

· Постное письмо № 18. Как у нас появляются постные лица

· Постное письмо № 17. Завтрак буквоеда

· Постное письмо № 16. Грешные ингредиенты

Архимандрит Савва (Мажуко)

Старушка Лаврентьевна была главным наставником моей церковной юности. Она первой приходила в церковь и последней шла домой. Все труды были на ней. Стирать, гладить, мыть, смотреть за свечами – работа незаметная и малопочетная, но для нее это было самым высоким служением, потому что она трудилась в церкви, а что может быть выше этого? Этим благородным и благодарным сознанием высокого служения всегда светилось ее лицо. Так я впервые увидел, как может сочетаться в одном лице чувство собственного достоинства с глубоким и подлинным смирением.

Нашей «штаб-квартирой» была колокольня. Там мы пили чай с хлебом и панихидным сахаром. Там хранилось главное сокровище – книги и тетрадочки. С книгами тогда было очень плохо, поэтому народ Божий усердно переписывал от руки акафисты, жития и даже целые романы. Поэтому на колокольню я ходил, как в библиотеку. Ради этих тихих минут чтения порой прогуливал школу, о чем не жалею и сейчас.

Лаврентьевна очень любила рассказывать про старцев и монахинь, которые прошли через тюрьмы и лагеря. Она лично знала немало таких людей. Кто-то останавливался у нас в городе по дороге из ссылки, с кем-то она имела счастье беседовать. Рассказы о мучениках зажигали в ее глазах какой-то новый живой огонек, лицо становилось таким молодым и вдохновленным, что даже не верилось, что это говорит маленькая сухонькая старушка. Этот же зоркий огонь горел в ее глазах, когда она описывала последние времена, которые, она верила, вот-вот наступят:



– Будет такое время, вот положат тебе хлеб и крест и скажут: выбирай! И многие отойдут от веры и возьмут хлеб, за кусок хлеба Христа продадут.

И я слушал и думал, что ни за что в жизни не выбрал бы хлеб – это ведь так просто и понятно. А потом меня пригласили помогать в алтарь, и когда я с жаром рассказал о последних временах одному молодому батюшке, он тут же меня срезал:

– Ну, конечно, я бы взял хлеб. Семью-то как кормить? Тут даже и думать нечего.

Мне рассказывали, что некоторые наши батюшки едят в пост скоромное, потому что «прошлогоднее сало – постное», но услышать от священника такое я был не готов. А как же мученики? А как же Божии старчики, которых и били, и морили голодом?

– Это ты такой романтичный, потому что никто никогда тебя по-настоящему не бил. Читать о мучениках легко и приятно, а вот как ты заговоришь, когда тебя самого пытать начнут?

Это был сильный аргумент. Но для меня он не был достаточным. Мученики были, есть и будут. На крови мучеников стоит Церковь. Мы сверяем свою жизнь не только с историями мучеников, но даже и с их святыми образами. Никак нам не прожить без их святой памяти, поэтому, несмотря на Великий пост, Церковь всегда торжественно празднует память сорока мучеников Севастийских. Сорок молодых воинов были замучены в почти легендарном четвертом веке. С тех пор погибло за свои убеждения огромное число людей, но этих сорок церковная память выделяет особо.

Страдание святых 40 мучеников Севастийских

Воины-христиане отказались участвовать в языческих жертвоприношениях. Сначала их уговаривали, потом соблазняли и, в конце концов, загнали в замерзшее озеро. Фашисты были всегда. Их предки из четвертого века поставили на берегу озера баню, готовую принять «остудивших» свое рвение солдат. Но из ледяного озера никто не выходил. Страдальцы поддерживали друг друга, и это так трогательно изображено на иконе: вот юноша совсем ослабел, но крепится, склонившись на плечо брата. Один все-таки поддался искушению и, обезумев от холода, бросился в теплую баню. Взошел на берег, кинулся к избушке и тут же умер на месте. Солдат из охраны, наблюдавший это зверство с берега, снял с себя одежду и добровольно вошел в озеро к мужественным воинам.

Память сорока мучеников прославляли еще в глубокой церковной древности. Есть знаменитая проповедь Василия Великого, есть подробные жития, где по законам жанра сообщаются витиеватые монологи страдальцев. Однако почему-то их подвиг мне всегда представлялся окутанным благородным безмолвием.

Loading...Loading...